• Эмиль Золя. Дамское счастье

    из библиотеки "Tendresse"

Эмиль Золя. Дамское счастье

Статистика: по всем библиотекам

В произведении паралелльно развиваются две важные линии — жизнь Денизы Бодю в Париже, и монументальное полотно конкуренции маленьких лавочек с огромными универсальными магазинами, которые начали развиваться и тотчас же набирать громадную популярность в Париже. Умирание мелкой торговли «старого образца» из-за новейших коммерческих приёмов больших магазинов, описание мельчайших деталей быта нового зарождающегося класса профессиональных продавцов, интриги внутри магазина, борьба за покупательниц, финансовые приёмы, — всё это находит подробное отражение на страницах романа.

Прообразом магазина «Дамское счастье» стал реально существовавший универмаг «Бон-Марше»

События романа разворачиваются, предположительно в 1864–1869 гг. 20-летняя Дениза Бодю приезжает из Валони в Париж с двумя младшими братьями. Однако дядя, владелец небольшой лавки тканей, не может их приютить, поскольку его бизнес приходит в упадок из-за соседства «Дамского счастья». Случайно она узнает, что в «Дамском счастье» открыта вакансия и устраивается туда. В первые же месяцы службы ей приходится испытать тяжелейшую нужду и враждебность коллег.

Роман опять же из серии "Ругон-Маккары" -12-я книга, следующая за "Накипью". И даже герой повторяется, здесь мы видим повзрослевшего и разбогатевшего Октава Муре. Ничего не осталось от того робкого мальчика, прибывшего в Париж из провинции и старающегося всем угодить. Теперь это делец, ворочающий миллионами франков (в буквальном смысле, оборот магазина за 1 день достигал именно миллиона франков) и захватывающий под свой магазин целый квартал, не считающийся ни с чьими судьбами в погоне за абсолютной монополией продаж. Владельцы окрестных лавочек? Всех под снос! Разорились и умерли от тоски? Ну, что же тут поделаешь... Правда, я (наверное с точки зрения прагматичного современного человека) и не очень понимаю почему он о них должен думать. В книге этот момент преподносится как отрицательная черта, неспособность вникнуть в чужое горе, но на самом деле ни один магазин не отнимали, за всё предлагали хорошую цену, разорившимся владельцам предлагали место в этом современном магазине, но они гордо отказывались и от денег и от места - и погибали в тоске и нищете. Это не достоинство, а неспособность вписаться в новые условия, нежелание что-то менять и приверженность старому порядку. Всё меняется и нужно меняться вслед за течением жизни. И даже если 3 поколения предков торговали именно так - всё изменилось.

Очень забавная любовная линия. :) Октав, выросший среди продажной любви (и я говорю не о продажных женщинах в буквальном значении, просто все женщины вокруг именно продажны - кому-то нужны деньги, подарки, дома, кому-то - положение в обществе), не может поверить в существование настоящих чувств и когда сам влюбляется по-настоящему действует по накатанной схеме: приглашение на обед! нет? должность в магазине! нет?? квартира и полное содержание! снова нет??? как же так?! этого он понять не может... и только в результате нескольких месяцев мучений и невозможности обладать выбранной женщиной, как озарение приходит мысль: можно же жениться! Очень смешно на мой взгляд :))) не чувства, не совместные взгляды, а просто как повод заполучить то, что хочешь. ничего хорошего не выйдет из этого. недаром следующей книги об этом герое нет, писать уже не о чем, история не оригинальна.

Больше всего эпитетов посвящено описанию магазина, его выставкам и этому безумию, охватывающему женщин в жажде покупок. Это целые восхваления, пиршества описаний тканий и цветов!

Само здание, перед которым теснилась толпа, было живой рекламой: оно сверкало кричащей, раззолоченной роскошью, широкими витринами, в которых были выставлены целые поэмы женских нарядов, обилием вывесок, раскрашенных, тисненых и вырезанных, начиная с мраморных плит нижнего этажа и кончая изогнутыми в виде арок листами железа над крышей, где можно было прочесть название магазина, написанное разноцветными яркими буквами и резко выделявшееся на фоне неба. В честь открытия здание было украшено транспарантами, флагами; каждый этаж был убран знаменами и штандартами с гербами главных городов Франции, а на самом верху развевались по ветру прикрепленные к высоким мачтам иностранные флаги. Наконец, внизу, за стеклами витрин, блистала ослепительная выставка белья. Тут царила такая белизна, что даже делалось больно глазам: слева полный комплект приданого и гора простыней, справа — пирамиды платков и занавески, расположенные в виде часовни; дальше между развешанными на дверях материями — штуками полотна, коленкора, муслина, ниспадавшими сверху в виде снежных лавин, — были расставлены модные картинки, листы голубоватого картона, где новобрачная или дама в бальном туалете, изображенные в человеческий рост, красовались в платьях из настоящей материи, с отделкой из кружев и шелка; их раскрашенные лица слащаво улыбались. Толпа зевак не убывала — одни уходили, другие приходили на их место. Все были ошеломлены; сами собой рождались желания.

Восхитительное зрелище грандиозной выставки белья поразило дам. Они находились в вестибюле, в высоком и светлом зеркальном зале с мозаичным полом; выставки дешевых товаров задерживали здесь жадную толпу. Отсюда вдаль расходились галереи, они сверкали белизной и были похожи на далекий северный край, страну снегов, на бескрайную степь, где на громаде ледников снуют озаренные солнцем горностаи. Здесь было размещено то же самое белье, что и на выставке в витринах; но тут оно производило более внушительное впечатление; казалось, весь этот огромный храм охвачен белым пламенем разгоревшегося пожара. Все кругом белое, все предметы во всех отделах — белые; это была какая-то оргия белого, какое-то белое светило, и его сияние в первый момент так ослепляло, что в этом море белизны невозможно было различить деталей; но вскоре глаз привыкал: слева, в галерее Монсиньи, тянулись белоснежные мысы полотна и коленкора, вздымались белыми утесами простыни, салфетки и носовые платки; с правой стороны шла галерея Мишодьер, где торговали прикладом, трикотажными изделиями и шерстяными тканями; здесь возвышались сооружения из перламутровых пуговиц, огромная декорация из белых носков; целый зал затянут был белым мольтоном и залит падающим сверху светом. Но особенно яркий свет излучала, как маяк, центральная галерея, где продавались ленты, фишю, перчатки и шелка. Прилавки исчезали под грудами белоснежных шелков и лент, перчаток и платков. Вокруг железных колонок вились облака белого муслина, местами перехваченные белым фуляром. Лестницы были убраны белыми драпировками — то пикейными, то бумазейными; драпировки тянулись вдоль перил, опоясывали залы и поднимались до третьего этажа. Казалось, белые ткани взлетели на крыльях, там сбиваясь в кучу, тут рассыпаясь, как стая лебедей. А выше, под сводами, белье ниспадало дождем пуха, снежным вихрем, крупными хлопьями; белые одеяла и белые покрывала развевались в воздухе и свешивались вниз, подобно церковным хоругвям; длинные полосы гипюра пересекались и мелькали точно рои белых бабочек, неподвижно застывших в полете; повсюду трепетали кружева, развеваясь словно паутина на летнем небе и наполняя воздух своим прозрачным дыханием. Но величайшим чудом, алтарем этого божества белизны был воздвигнутый в главном зале, над отделом шелков, шатер из белых занавесок, спускавшихся со стеклянного потолка. Муслин, газ, художественной работы гипюр стекали легкими волнами; богато вышитый тюль и полотнища восточного шелка, затканные серебром, служили фоном для этой исполинской декорации, похожей одновременно и на алтарь и на альков. Это была какая-то гигантская белая постель, необъятное девственное ложе, ожидавшее легендарную белую принцессу, которая должна в один прекрасный день явиться во всем блеске своего величия, в белой подвенечной фате.

— О, великолепно! — восклицали дамы. — Изумительно!

Их не утомляли эти гимны белому, которые пелись тканями всего магазина. Муре никогда еще не создавал ничего более грандиозного; это было гениальное произведение великого декоратора. В водопаде белого, в кажущемся хаосе тканей, словно наудачу упавших с опустошенных полок, была, однако, своеобразная гармония; оттенки белого следовали и развертывались друг за другом; они зарождались, росли и буйно расцветали как сложная оркестровка фуги, созданная великим музыкантом и постепенно уносящая душу в беспредельность. Всюду одно лишь белое, но сколько в нем было разнообразия! Все эти оттенки белого высились одни над другими, противопоставлялись, дополняли друг друга, достигая в конце концов сияния дневного света. Белая симфония начиналась матовою белизной полотна и шертинга, приглушенными белыми тонами фланели и сукна; затем шли бархат, шелка, атласы — по восходящей гамме; мало-помалу на изломах складок белой ткани начинали зажигаться огоньки; взлетая вверх, белизна занавесок становилась прозрачной; она была насквозь пронизана светом в муслине, гипюре, кружевах и в особенности в тюле, который был так легок, что казался тончайшей музыкальной нотой, таявшей в воздухе; а в глубине гигантского алькова еще оглушительнее пело серебро восточных шелков.

17.06.2020


Написать новый комментарий...



  • БиблиотекаRSS
РЕЙТИНГ2555



Информация

Все библиотеки
Русский